ежегодные грандиозные революции
ежегодные грандиозные революции в искусстве. Те формы искусства, которые казались нам устоявшимися и совершенными, летят шкереберть, становятся с ног на голову.
Архитектоника произведения – это ломкая, нежная структура текста как целостной концепции, системы, где, если возможно, не должно быть ничего лишнего, но также не должно ничего браковать. Наполнителем этого каркасу всегда есть интеллектуальная информация, силой же, что держит его вместе – сугестивнисть. Но, между тем как дом держат сваи, арматура и фундамент, и он не будет испорчен, если перелепить карнизов или не там прицепить винтовую лестницу, текст, как картяний домик, способный рассыпаться в порох от відної-єдиної погрешности автора.
Журналист выполняет в известной мере Сизифову труд, пытаясь языком собственных концептов – текстом, взлелеянным на почве его личного мироощущение, мировосприятие и системы ценностей, – донести к сознанию читателя (в которого все эти личностные системы собственные) определенную информацию, сделать субъективное объективным с последующим переходом в суб’ективне-читацке. Учебник “Литературное редактирование” утверждает: “Первым и наиболее аксиоматическим положением теории восприятия и понимания высказываний, которое должно быть взять на вооружение редактором, является закон Гумбольдта – Потебни об объективности субъективизма читательского понимания произведения. “Кажется, будто мысль в языке переходит полностью или частично до того, кто слушает, хоть от этого не уменьшается умственной собственности вещателя, как пламя свечи не уменьшается от того, что она очевидно делится им с сотней других, - писал О. Потебня, цитируя В. Гумбольдта, - Но как в действительности пламени свечи не измельчается, потому что в каждой из пылающих свеч загоряються свои газы, так и язык только возбуждает умственную деятельность того, кто понимает, который, понимая, думает собственным мнением. “
То есть журналист временами не может даже предусмотреть, какую реакцию вызовет его концепт или целостное произведение в слушателя, какие газы, говоря языком О. Потебни, с того выйдут.
“В этом определении процесса понимание кроется объективный факт субъективизма человеческого понимания, поскольку каждый думает своим собственным мнением. Таким образом, процесс понимания не является пассивным воссозданием услышанного, это акт конструирования в большей степени, чем рецепции. Языковое влияние становится возможным лишь при определенной творческой деятельности адресата. “
Человек, способный стимулировать этот внутренний процесс и в то же время не давать ему приобрести опасные, нежелательные формы, способен “не отпускать” мысль и воображение читателя и вести ее нужным путем, достойная памятника при жизни. По большей части это ораторы: Цицерон, скажем, или Мартин Лютер Кинг (его “I have а dream!” – фактически - эссе, более чем эссе в одной фразе! – достойно сотен тысяч концептуальных журналистских произведений, которые напрасно доводили бы ту же мысль). Но без этого умения, без ощущения меры, без осознания той интеллектуальной нагрузки, которое журналист сам вкладывает в свои слова, он подобен слепому. А иногда – все зависит от того, какой материал пишется, - и к слепому с бомбой в руках. Слово – это магия. Журналист, писатель, – маг. Он руководит силой, может звернути ее против другой силы, может – и против себя. И без ощущения каждого слова,
без системного подхода и априорного понимания того, что сказано или должен быть сказано или написано, человека просто неможно подпускать к слову.